Артем Марченков / Artem Marchenkov (marchenk) wrote,
Артем Марченков / Artem Marchenkov
marchenk

Categories:

Ольга Михайловна Фрейденберг

    Есть люди и книги, которым обязан не только знаниями, но и представлениями о том, как должен держаться человек в нечеловеческих условиях, как не поддаваться интеллектуальному сколиозу эпохи, быть честным хотя бы наедине с собой. На книгах и статьях Ольги М. Фрейденберг выросло не одно поколение исследователей античности, филологов, историков, этнологов, увлеченных cultural studies, семиотикой... Для меня ее "Поэтика сюжета и жанра" была настольной книгой в течении четырех лет (писал диплом по древнегреческой мантике). Статьи, посвященные античной мифологии, эпосам, трагедиям, утопиям, давали куда более панорамный взгляд на современность, нежели вся постперестроечная пресса вместе взятая.
    "Переписка с Пастернаком" - один из лучших образцов эпистолярного жанра на русском языке (О.М. в письмах выглядит одареннее, умнее и наблюдательней, чем ее овеянный славой кузен-ипохондрик; в ее слоге читалась духовная грамматика и стиль, достойные прямоходящих, в то время как Пастернак меня тогда оттолкнул нарциссизмом, синдромом Труффальдино в человеческих отношениях и в "литературной стратегии").
     Спасибо albutius, давшему ссылку на фрагменты блокадных дневников О.М.Ф. ("Осада человека"; см. о "Записках" Фрейденберг и "Записных книжках" Гинзбург). Это - в мемориз. Как бы Вы не оценивали ту эпоху - пожалуйста, прочитайте. Не так много у нас столь бескомпромиссных свидетельств об эпохе Тиамата. Тирания, диктатура, авторитаризм, государственный террор, репрессии, круговая порука страха и отчуждения, инфляция прав, свобод и достоинства человека отвратительны вне зависимости от того, какой идеологией они "оправдывались" и чьим равнодушием воцарялись как норма.

     «Знал ли мир такой застенок, в котором играли бы Чайковского и Бетховена, декламиро­вали Пушкина, проповедовали свободу и гуманность?.. что может сравниться со страной, где воры и взяточники пропагандируют чест­ность, насильники — свободу, палачи — человеколюбие? Растлена не только душа человека. На много лет убито человече­ское слово, содержание слов. Красота, честь, свобода — самые пошлые понятия»

     "Когда читаешь Светония, не веришь его правдивости. Счита­ешь, что он или Тацит сгущали краски. Что не могло быть та­ких развратников и негодяев, какими они изображали своих со­временников, особенно Цезарей и придворных.
     Ужасна была деморализация наших людей, проходивших 25 лет горнила чеки, доносов, голода и нищеты. Экзамен по мора­ли был сдан на балл ниже нуля.
     /.../.
     Кроме хищничества, этой мощной, стихийной, общенацио­нальной силы, действовала и продуманная система иерархизма кормления. Появилось, - что хуже всего в осажденном городе, - неравенство в еде. Верхи ели прекрасно, без карточек (назы­валось «без выреза талонов»). Для них существовали особые закрытые столовые и магазины. Они не страдали ни истоще­нием, ни цынгой.
     Отлично ели чекисты. Наш дворник, дядя Саша, выгнанный от нас за воровство и лентяйство, поступил дворником по «бла­ту» в филиал НКВД. На маленьком месте маленький человек получал постоянно и кусковой сахар, и белые сдобные булочки, и жиры, и обильные столы. Работники милиции получали столь­ко, что не могли всего съесть, и приносили домой белые пироги (милиционер распиливал мне дрова). А «заслуженным дея­телям» науки и искусств, докторам и артистам, художникам, всего - 185 людям умственных профессий отказывали в ничтож­ной прибавке к большим праздникам, и обставляли паек унизи­тельно.
     Еще ниже стояла толпа, голодное «быдло» из рабов, ожес­точенных и покорных. Их угощали квасным патриотизмом, по­месью Александра Невского и камаринской. Появились славя­низмы и архаизмы в языке («отчизна», «воины»), патетика фраз и голоса в стиле Сумарокова, ходульность и фальшь; мы заго­ворили о братьях-славянах и об их объединении.
     Странная галиматья из марксизма и полицейского право­славия, фатально сопутствовавшего всякой русской власти в лице ее нерусских правителей, никого не волновала. Все привыкли в России к «надстройке» официальных фраз, нужных сверху, но без­различных для низов.
     Деморализация народа, расшатанного за эти 25 лет во всех устоях и взглядах, обескровленного, выпотрошенного чекизмом, сказывалась не в одном воровстве, взяточничестве и спекуля­ции. Никогда люди так не лгали, с таким ангельским видом; никто не считал зазорным обмануть человека, соврать ему, на­рушить слово и честь, оболгать ближнего. Бездушна, безучаст­на, холодна была сталинская молодежь. Ее ругали на всех пере­крестках. У нее была страшная подлая душа, ничем не наполнен­ная. Она не знала самого основного в жизни - участия. Это слово больше не существовало в лексиконе человеческого сердца и устарело, как кринолин и подвешенный локон. Участие! Совет­ская ядреная краснолицая девушка с крутыми боками и совет­ский молодой человек были совершенно безразличны к миру людей и идей, в котором все было заучено к уроку и отменялось на завтра, уступая место противоположному. По части идей они были совершенно расшатаны и проникнуты оппортунистическим иезуитизмом. В отношении к людям их воспитала грубая сила, насилие, презрение, полное третирование личности и человече­ской души. Уже с детства советский ребенок, взроставший на дуализме и антагонизме школы с ее полицейской пропагандой и старой семьей, учился двуличию и скрытничеству; юноша и деву­шка сознавали ложь официальности, несправедливость проповед­ников новой морали: они переживали ломку взглядов и, не желая быть дураками, учились скрывать свои мысли, вытравлять чувст­ва, лгать, ловчиться. Бездушие и ложь - вот удивительные чер­ты современного поколения. Его сердце покрыто бельмом.
     /.../
     Было постыдно, какие размеры приняла лесть. Я уже не го­ворю о придворных борзописцах типа Ник. Тихонова и Ал. Тол­стого. Кто хотел есть и добывать деньги, тот хорошо знал путь к этому. В стихах говорилось «Пусть Сталин светит над миром»; он уподоблялся солнцу, озаряющему Вселенную. Ему писали, называя его «отец и гениальный полководец», и дело было не в том, что так писали, а в том, что он это не сты­дился опубликовывать; его стоячим эпитетом стало «гениаль­ный полководец». Совсем как в древнем императорском Риме. Сталин был не просто «солнцем, озаряющим мир»: он назывался «отцом», а родина «матерью», и вновь воскресала эта роковая цезаристская форма священного брака неба и земли. Помесь религиозных архаических идей с псевдосоциализмом была очень характерна для чекистского режима; это была другая сторона медали, где образ напыщенного панславизма и III отделения был наслоен на образ Ленина и Маркса".

     "Плохие люди есть везде, во всех странах. Зависть, клевета, интриги у всех наций на свете, как испражнения - у всех ми­лордов и миледи. Это верно. Но нигде никогда эти духовные нечистоты не носят, как при Сталине, характера организован­ной общественной системы. Здесь человека травят, гнетут, уду­шают и преследуют в официальном, узаконенном порядке, всем государственным аппаратом во всей его страшной мощи. Все здесь организовано и приспособлено под травлю человека, как в подземельях феодальных замков, где архитектор эпически стро­ил зал рыцарей и спальню прекрасной дамы в соседстве с за­лой для судей и залой пыток. В сталинском подземелье вершили свое темное дело все эти парт-и-комсомол-ячейки, конференции, коллективы, активы, бюро, комитеты, месткомы, завкомы; и это темное дело, эта сталинская система были таковы, что в ней находили питательную среду самые страшные людские бакте­рии - продажность, предательство, ложь, корыстолюбие, под­лость.
    /.../.
     А пока тянется явно прожитое уже и сложенное в чулан на­стоящее".

     "История знала осады и катастрофы. Но еще никогда чело­веческие бедствия не бывали задуманы в виде нормативного бытового явления. Радио запрещало всякое уличное движенье. Оно требовало, чтоб население укрывалось. Однако опаздывать на службу было недозволено. Всё и все были на своих местах. Никаких скидок человеку не делалось.
     И русский человек покорился. Он служил смерти, как и чеке. Как советскую власть, он ругал обстрелы, он боялся обстрелов, как советской власти. Он подчинялся обстрелам и молча умирал в расцвете дня и здоровья, как умирал в застенках чеки, в изнуреньях концентрационных лагерей. Он все переносил в не­слыханном героизме безличья.
     Но там, где русский человек оставался с глазу на глаз не с властью, а с человеком, он становился зверем. Из него вы­пирал весь его рабский терпеливый крик. Грубость и злоба женщин в очередях, на рынке, в трамвае, у дворового крана была поразительной, изумлявшей своими дикими формами.
     Власть нещадно мучила их, этих морально опустошенных людей, выветренных дотла. В отношении к наглым продавщи­цам, к завмагам, к наглым управхозам они были кротки пуще Франциска Ассизского. Малейший протест против властей, даже самых микроскопических, вызывал их бурное и злобное к «про­тестанту» заступничество за власть. Нельзя было ни критико­вать, ни жаловаться, ни добиваться улучшений: не давала унтер-офицерская жена. Но шепотом и за спиной они на все лады поносили и ненавидели власть.
     Их загоняли на «казарменное положение», отрывая от дома и семей, слали на каторжные торфозаготовки, заставляли занимать­ся тяжелым огородным трудом. Еще недавно мы, по словам аги­таторов, догнали и перегнали нашей индустрией Америку. Теперь страна жила в каменном веке. Она вся занималась не только земледелием, но повсеместно кормилась огородами. Но люди, проделав тяжелую и грязную работу сева, отрывались от своих огородов и усылались на торфоразработки; их труды, их пропи­тание гибли. Впрочем, уцелевшие огороды подвергались не­щадным кражам. /.../
     Говорить о голоде запрещалось. Это считалось неблагона­дежным. Если служащий добивался чего-нибудь к обычной кар­точке или жаловался на недостаток сил, ему угрожали «сооб­щить, куда следует», и напоминали о соответствующих репрес­сиях, включая высылку или штрафные батальоны. /.../.
     Как мы жили? Как мы прожили эти годы? Наравне со всеми: в будущее не заглядывали, - о завтрашнем дне не думали. Поги­бающие люди научились жить вершками, не сговорившись. Время скорчилось и застыло судорогой. Оно измерялось обрывками и лоскутами. Жизнь состояла из стружек времени, и это сберега­ло, как упаковка яиц или стекла. Мы шли за секундами и полу­часами, глядя только под ноги, словно на перевале из скольз­кой грязи; за шаг вперед никто не смотрел и головы не под­нимал.   
     /.../.
     Впрочем, народ утешался водкой. Государство, вместо хлеба и еды, стало выдавать каждый месяц водку. Истощенные быстро пьянели. Это было начало организованного спаиванья людей, гнуснейший вид налога. /.../
Праздник прошел в том, что с утра до ночи, под сильней­шую канонаду, по радио читали приказ Сталина, а также его речь накануне. Без преувеличения, Сталин рецитировался десятки раз. Это был Сталин туда и Сталин сюда, Сталин тут и Сталин гам. Вся жизнь людей, весь быт людей, весь отдых людей фар­шировались, как колбаса, этим Сталиным. Нельзя было ни пойти в кухню, ни сесть на горшок, ни пообедать или выйти на улицу, чтоб Сталин не лез следом. Он забирался в кишки и в душу, ло­мился в мозг, забивал собой все дыры и отверстия, бежал по пятам за человеком, звонил к нему в комнату, лез в кровать под одеяло, преследовал память и сон. О нем уже молились в синагогах и церквах. Он претендовал на самое пространство, вытесняя воздух. Он бил во все колокола рукой своего звонаря - НКВД. Ему всего было мало. Он хотел поклонения, преклоне­ния, культа, всех земель, всех виселиц на свете. Он вечно домогался, давил и претендовал. Он не выносил ничьей жизни, ничьей свободы движения и помыслов. Он алкал ходить по людям и выжимать, как человека, землю. Он всегда занимался собой, трубил о себе, самоуслаждался кровью и пыткой, балалайкой и камаринской.
     /.../.
     Страшная жизнь без содержания. Говорят: а наука? а уче­ники? - Они думают, что наука - изолированная от духа об­ласть, какой-то доминион с самоуправлением, государство в го­сударстве. Они не понимают, что наука - экстракт всего созна­ния в его целом. Что ученики и наука для сердца, в котором нет жизни?".
Tags: история и истории
Subscribe

  • Евразия на колесах, или камер-обскурантизм

    " Духовность победила наносное, западное и нежной нашей ментальности чуждое. И теперь байкеры с благословления патриарха, выслушав наставления…

  • Ян Палах, 16 января 1969

    16 января было ровно сорок лет со дня самосожжения Яна Палаха на Вацлавской площади в Праге 1969-го. Цветы на площади и у памятника близ…

  • обыск в "Мемориале"-СПб

    Все уже наверняка слышали или читали про обыск в Санкт-Петербургском НИЦ " Мемориал" (см. подробности на сайте "Мемориала"),…

  • Post a new comment

    Error

    Anonymous comments are disabled in this journal

    default userpic

    Your reply will be screened

  • 24 comments

  • Евразия на колесах, или камер-обскурантизм

    " Духовность победила наносное, западное и нежной нашей ментальности чуждое. И теперь байкеры с благословления патриарха, выслушав наставления…

  • Ян Палах, 16 января 1969

    16 января было ровно сорок лет со дня самосожжения Яна Палаха на Вацлавской площади в Праге 1969-го. Цветы на площади и у памятника близ…

  • обыск в "Мемориале"-СПб

    Все уже наверняка слышали или читали про обыск в Санкт-Петербургском НИЦ " Мемориал" (см. подробности на сайте "Мемориала"),…